Robototehnika-info.ru

Робототехника Инфо
0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Цементный сад иэна макьюэна

Цементный сад иэна макьюэна

© Н. Холмогорова, перевод на русский язык, 2010

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство» «Эксмо», 2010

Я не убивал своего отца. И все же порой мне кажется, что я подтолкнул его к гибели. Хотя его смерть случилась в период моего взросления, событие это было незначительным по сравнению с тем, что произошло потом.

Отец остался в моей памяти болезненным, раздражительным и настырным, с желтизной в лице и в руках. Разговаривая о нем через неделю после похорон, мы с сестрами вспомнили, как санитары «скорой помощи» накрыли его красным одеялом и понесли прочь, и Сью разрыдалась. О его смерти я рассказываю лишь для того, чтобы стало понятно, откуда мы с сестрами взяли столько цемента.

Как-то раз в начале моего четырнадцатого лета перед нашим домом остановился грузовик. Я в это время сидел на верхней ступеньке крыльца и перечитывал комикс. Водитель и еще один человек вышли из машины и направились ко мне. Их лица покрывал слой бледной пыли, отчего оба походили на привидений. И тот и другой пронзительно насвистывали два совершенно разных мотива. Я вскочил и спрятал комикс за спину, остро досадуя на то, что в руках у меня нет отцовской газеты, раскрытой на репортаже со скачек или хотя бы с футбольного матча.

– Цемент? – вопросительно произнес один из них.

Я сунул большие пальцы рук в карманы, перенес вес на одну ногу и чуть прищурился. Очень хотелось ответить коротко, сухо и по делу, однако я не был уверен, что правильно расслышал вопрос. Пауза затянулась. Тот, что обращался ко мне, завел глаза к небу и, уперев руки в бока, уставился на дверь за моей спиной. Дверь отворилась, вышел отец с блокнотом в руках и с трубкой во рту.

– Цемент, – повторил незнакомец, на сей раз утвердительно.

Отец кивнул. Я сунул комикс в задний карман и зашагал следом за тремя мужчинами к грузовику. Отец, приподнявшись на цыпочки, заглянул в кузов, вынул трубку изо рта и снова кивнул. Второй незнакомец, тот, что молчал, взялся рукой за стальной штырь сбоку кузова и резко дернул вниз. Один из бортов с лязгом открылся. В глубине кузова лежали в два слоя бумажные мешки, туго набитые цементом. Отец пересчитал их, заглянул в блокнот и сказал:

Такая манера говорить мне очень понравилась, и я повторил про себя: «Пятнадцать». Промычав что-то в знак согласия, рабочие взвалили на плечи по мешку и понесли их к дому. Теперь я шел впереди, а отец – прямо за мной. Завернув за угол, он указал влажным мундштуком трубки на угольную яму. Рабочие сбросили мешки в подвал и пошли к грузовику за следующей партией. Отец что-то отметил в блокноте карандашом, свисавшим с корешка на веревочке. Затем принялся в ожидании покачиваться на каблуках. Я прислонился к забору. Зачем отцу понадобился цемент, я не знал, но не собирался признаваться в своем неведении. Вместе с отцом я считал мешки, а когда разгрузка закончилась, пристроился рядом и смотрел, как он подписывает квитанцию. Не сказав ни слова, мы вернулись в дом.

Вечером, когда мы еще не вышли из-за стола, родители поссорились из-за мешков с цементом. Мать, обычно тихая и спокойная, пришла в ярость. Она требовала, чтобы отец отослал их обратно. Пока она говорила, отец перочинным ножом счищал копоть с черенка трубки прямо в тарелку с едва тронутым ужином. Он отлично умел использовать против матери трубку. Мать говорила, что у нас совсем нет денег, а Тому скоро в школу, и, значит, нужно его одеть. Отец вставил трубку в зубы, где она смотрелась как-то привычнее, и перебил мать.

– Не может быть и речи, – сказал он, – о том, чтобы отослать мешки назад. Все, разговор окончен.

Я видел грузовик, и тяжелые мешки, и рабочих, которые их привезли, и ясно понимал, что он прав. Но как же самодовольно и глупо выглядел он сейчас, когда, снова вынув трубку изо рта, обвиняюще ткнул мундштуком в сторону матери. Она уже чуть ли не задыхалась от гнева. Мы с Джули и Сью выскользнули из-за стола, взбежали наверх, в спальню Джули, и закрыли дверь. Голос матери, то громче, то тише, доносился и сюда, но слов мы уже не слышали.

Пока Джули придвигала к двери стул, Сью повалилась на кровать, хихикая и зажимая рот кулачками. Вдвоем мы быстро сорвали с нее одежду. Когда мы стягивали с нее трусы, наши руки соприкоснулись. Сью была совсем тоненькой. Кожа плотно обтягивала ребра, а тугие мускулистые ягодицы странно напоминали лопатки. Между ног у нее уже золотился нежный пушок. Мы играли в ученых, исследующих неизвестное существо из космоса: перебрасывались репликами с немецким акцентом и многозначительно переглядывались над распростертым нагим телом. Снизу доносился голос матери, усталый и настойчивый. Высокие скулы придавали взгляду Джули странное, загадочное выражение, словно у редкого дикого зверя. В электрическом свете глаза ее казались огромными и совсем черными. Сейчас, чтобы скрыть улыбку, ей пришлось надуть губы. Я страстно мечтал исследовать старшую сестру, но этого не позволяли правила игры.

Мы повернули Сью на бок, а затем на живот. Мы гладили ее спину и бедра, заглядывали с фонариком в рот и между ног, где уже расцвел крохотный цветок плоти.

Читайте так же:
Рентгеноконтрастный усиленный стеклоиономерный фиксирующий цемент

– Что скажете, герр доктор?

Послюнив палец, Джули погладила бутон – и по спине Сью пробежала легкая дрожь. Я смотрел не отрываясь. Потом сам послюнил палец и сделал то же самое.

– Ничего особенного, – сказала она наконец, прикрыв двумя пальцами узкую щелку. – Но мы будем продолжать исследования?

Сью умоляла нас продолжать. Мы с Джули многозначительно переглянулись – двое невежд, воображающих, будто им что-то известно.

– Теперь твоя очередь, – сказал я.

– Ну нет, – как всегда, ответила она. – Теперь ты.

Сью, уже перевернувшись на спину, просила:

– Ну еще немножко!

Я отошел от кровати, поднял с пола юбку Сью и бросил ей.

– Об этом не может быть и речи, – отрезал я, сжимая в зубах воображаемую трубку. – Все, разговор окончен.

Я заперся в ванной и присел на край, спустив трусы до колен. Думая о загорелых пальцах Джули между ног Сью, я довел себя до быстрого, острого спазма наслаждения и, только когда он прошел, вдруг заметил, что голоса внизу давно уже стихли.

На следующее утро мы с братишкой Томом пошли в подвал, большой и неизвестно зачем разделенный на множество отсеков и кладовок. Пока мы с ним спускались по каменной лестнице, Том боязливо жался ко мне. Он уже слышал о мешках с цементом и желал на них взглянуть.

Угольная яма примыкала к самой большой кладовке, здесь еще оставался уголь с прошлого года, и все мешки тут не поместились – часть из них валялась на полу. У стены стоял массивный оловянный сундук, имевший какое-то отношение к краткому пребыванию отца в армии. С некоторого времени в него складывали кокс, чтобы не смешивать его с углем. Том захотел заглянуть внутрь, и я поднял крышку. Сундук пустовал, и в нем было так темно, что не видно дна. Том схватился за край сундука и крикнул: «Эгей!» – воображая, что стоит на краю пропасти и сейчас до него донесется эхо. Ничего не услышав в ответ, он захотел посмотреть остальные кладовки. Я повел его к той, что ближе к лестнице. Дверь здесь едва держалась в петлях: стоило мне ее толкнуть – и она отлетела. Том расхохотался, и его смех эхом понесся по коридору. Здесь стояли картонные коробки с какой-то заплесневелой одеждой. Том нашел несколько своих старых игрушек, презрительно пнул их ногой и сказал, что они для маленьких. За дверью нами была обнаружена старая детская кроватка, в которой в свое время поспали мы все. Том потребовал собрать ее, а я ответил ему, что кроватка уж точно для маленьких.

У лестницы мы увидели отца: он спускался вниз.

– Пойдем-ка, – сказал он мне, – помоги мне с мешками.

Я пошел вслед за ним в большую кладовку. Том прятался у меня за спиной: отца он побаивался. Недавно Джули сказала мне, что, с тех пор как папа стал почти инвалидом, он борется с Томом за мамино внимание. Ее слова меня так поразили, что я надолго об этом задумался. Так просто – и так чудно: взрослый мужчина соперничает с маленьким мальчиком. Позже я спросил Джули, кто же побеждает, и она не задумываясь ответила:

Книги серии Европокет. Внутри сферы. Проза Иэна Макьюэна

Метафоричный роман о прошлом и будущем Европы от обладателя Букеровской премии. Когда-то они были молоды, полны грандиозных идей, и смысл жизни им виделся в очищении человечества от скверны в огне революции. Но зло.

Метафоричный роман о прошлом и будущем Европы от обладателя Букеровской премии. Когда-то они были молоды, полны грандиозных идей, и смысл жизни им виделся в очищении человечества от скверны в огне революции. Но зло.

Роман-матрешка от лауреата Букровской премии. 1972 год. Холодная война в разгаре. На Сирину Фрум, весьма начитанную и образованную девушку, обращают внимание английские спецслужбы. Им нужен человек, способный втереться.

Роман-матрешка от лауреата Букровской премии. 1972 год. Холодная война в разгаре. На Сирину Фрум, весьма начитанную и образованную девушку, обращают внимание английские спецслужбы. Им нужен человек, способный втереться.

«Невыносимая любовь» — это история одержимости, руководство для выживания людей, в уютную жизнь которых вторглась опасная, ирреальная мания. Став свидетелем, а в некотором смысле и соучастником несчастного случая при.

«Невыносимая любовь» — это история одержимости, руководство для выживания людей, в уютную жизнь которых вторглась опасная, ирреальная мания. Став свидетелем, а в некотором смысле и соучастником несчастного случая при.

«Цементный сад» — своего рода переходное звено от «Повелителя мух» Уильяма Голдинга к «Стране приливов» Митча Каллина. Здесь Макьюэн кинематографично предлагает свою версию того, что может случиться с детьми, если их.

«Цементный сад» — своего рода переходное звено от «Повелителя мух» Уильяма Голдинга к «Стране приливов» Митча Каллина. Здесь Макьюэн кинематографично предлагает свою версию того, что может случиться с детьми, если их.

У детского писателя Стивена Льюиса прямо из супермаркета неожиданно и необъяснимо исчезает трехлетняя дочь. Эта потеря переворачивает всю жизнь Стивена, наглядно демонстрирует ему, что дочь была единственным смыслом его.

У детского писателя Стивена Льюиса прямо из супермаркета неожиданно и необъяснимо исчезает трехлетняя дочь. Эта потеря переворачивает всю жизнь Стивена, наглядно демонстрирует ему, что дочь была единственным смыслом его.

Читайте так же:
Цементные растворы нормативные документы

Ответственность за чужие судьбы — ?нелегкий груз. Судье Фионе Мей всегда казалось, что она принимает правильные, профессиональные решения. Но очередное дело оказывается настолько непростым, что ни профессионализм, ни.

Ответственность за чужие судьбы — ?нелегкий груз. Судье Фионе Мей всегда казалось, что она принимает правильные, профессиональные решения. Но очередное дело оказывается настолько непростым, что ни профессионализм, ни.

Иэн Макьюэн — один из «правящего триумвирата» современной британской прозы. «Амстердам» получил Букеровскую премию. Русский перевод романа стал интеллектуальным бестселлером, а работа Виктора Голышева была отмечена.

Иэн Макьюэн — один из «правящего триумвирата» современной британской прозы. «Амстердам» получил Букеровскую премию. Русский перевод романа стал интеллектуальным бестселлером, а работа Виктора Голышева была отмечена.

«В скорлупе» — мастерски рассказанная история о предательстве и убийстве. Труди предала своего мужа Джона — променяла утонченного интеллектуала-поэта на его приземленного брата Клода. Но супружеская измена — не самый.

«В скорлупе» — мастерски рассказанная история о предательстве и убийстве. Труди предала своего мужа Джона — променяла утонченного интеллектуала-поэта на его приземленного брата Клода. Но супружеская измена — не самый.

Они — абсолютно разные. И им, таким непохожим, предстоит соединить свою жизнь и стать мужем и женой. Теперь их роднят страх, неуверенность в будущем — и сладкое предвкушение свободы. Но что ждет их в браке? Не.

Они — абсолютно разные. И им, таким непохожим, предстоит соединить свою жизнь и стать мужем и женой. Теперь их роднят страх, неуверенность в будущем — и сладкое предвкушение свободы. Но что ждет их в браке? Не.

Познакомьтесь: Майкл Биэрд — знаменитый ученый, лауреат Нобелевской премии по физике, автор Сопряжения Биэрда—Эйнштейна, апологет ветряной и солнечной энергии, а также неисправимый неряха и бабник. Он пытается понять.

Познакомьтесь: Майкл Биэрд — знаменитый ученый, лауреат Нобелевской премии по физике, автор Сопряжения Биэрда—Эйнштейна, апологет ветряной и солнечной энергии, а также неисправимый неряха и бабник. Он пытается понять.

Электронная книга Цементный сад | The Cement Garden

книга Цементный сад (The Cement Garden) 04.01.13 книга Цементный сад (The Cement Garden) 14.03.19 книга Цементный сад (The Cement Garden) 14.03.19 книга Цементный сад (The Cement Garden) 14.03.19 книга Цементный сад (The Cement Garden) 14.03.19 книга Цементный сад (The Cement Garden) 14.03.19 книга Цементный сад (The Cement Garden) 14.03.19

Когда мне было четыре года и я верил, что это мама придумывает и показывает мне по ночам сны. А если спрашивает, что мне снилось, то только для того, чтобы проверить, правду ли я скажу.

Порой мне казалось, что мы сидим в ожидании чего-то ужасного, и тут же я вспоминал, что ужасное уже случилось.

— Девочкам можно носить джинсы, и рубашки, и ботинки, и коротко стричься, потому что мальчиком быть хорошо. Если девочка выглядит как мальчик, она как будто поднимается на ступеньку выше. Но ты считаешь, что для мальчика обидно выглядеть как девочка, потому что втайне веришь, что обидно быть девочкой.

Интересные факты

Видеоанонс

Взято c youtube.com. Пожаловаться, не открывается

Читать онлайн Цементный сад

Информация об экранизации книги

  • Похожее
  • Вам понравится
  • Ваши комменты
  • Другое от автора

"Весы" и другие пьесы

"Семейные сны"

В большинстве анонсов утверждается, что эту книгу следует выдавать для внимательного чтения всем желающим вступить в законный брак в нашей стране. Вручать прямо в ЗАГСе, так сказать, чтобы еще раз убедить молодых в прописной истине: с родителями жить нельзя ни в коем случае.

#Мой лучший враг

+ Тот, кто считает

10 лет и 3/4

10 лет моей любви

10 минут 38 секунд в этом странном мире

100 дней до приказа

В девятой батарее самоходных артиллерийских установок – чрезвычайное происшествие: исчез молодой солдат, «салага» Елин. Не заладилась армейская жизнь у новобранца. С первых дней службы «приглянулся» он «старику» Зубову.

Когда повесть «Сто дней до приказа» была впервые опубликована, ее назвали клеветой на Советскую армию. Между тем речь в ней идет об обычных мальчишках, на два года превратившихся в солдат, об их казарменных буднях, о том, как нормальная мужская дружба легко уживалась здесь с жестокостью так называемых неуставных отношений…

Против сентиментальности: Иэн Макьюэн

Иэн Макьюэн — один из счастливчиков, чьи книги популярны у широкой публики 1 и читаются всерьез серьезными критиками 2 . Романы Макьюэна трансатлантичны — в ярких обложках они пестреют на полках пропахшего парфюмерией Duty-free. Фильмы, снятые по его романам, «берут кассу» и обсуждаются в блогах домохозяек. При этом самая горячая тема его профессиональных ценителей — то, как под пером Макьюэна меняется сам язык литературы. Уже здесь заметна некая парадоксальность: выходит, Макьюэн понятен читателю, воспитанному на определенном литературном каноне, и он же своей писательской волей этот канон разрушает.

Без пафоса и занудства, с отвращением к узколобой морали ему удается говорить о вроде бы давно немодном: об этике понимания, о человеческой ранимости и о насилии «общих слов». Иэн Макьюэн как реформатор «сентиментального словаря» — вот фокус нашего видения писателя.

Глядя на портрет скромного англичанина в очках, легко поверить, что он играет на флейте, слушает музыку 60-х, а в детстве был безнадежно застенчив. Но трудно представить, что свои первые вещи он посвятил беззастенчиво откровенным рассказам о сексуальной одержимости подростков, инцесте, играх в переодевание и мужском насилии. Макьюэну нравится Кафка, но он таки «отправил» свое «Письмо к отцу» — послал суровому военному, всегда подавлявшему жену и сына, благосклонно принятые публикой рассказы о половых перверсиях и жестокости мужчин.

Легко поверить, что проницательный взгляд Макьюэна — взгляд атеиста и восторженного поклонника современной науки — отрицает всякую мистику. Но трудно не подивиться врожденному ощущению «катастрофичности» судьбы, которое позволило ему проговорить в одном из ранних романов тщательно скрываемую родителями тайну: за шесть лет до его рождения они отдали на усыновление своего незаконнорожденного сына, родного брата Иэна Макьюэна, с которым он познакомился только в 2002 году.

Читайте так же:
Раствор готовый кладочный цементный марки м150 гост

Сейчас шестидесятилетний мэтр, прославивший университет Восточной Англии тем, что был слушателем знаменитого первого курса Малколма Брэдбери и Энгуса Уилсона по литературному мастерству, имеет и признание, и то, что называют общественным резонансом.

Макьюэн не скрывается от журналистов, охотно дает интервью и вполне свободно говорит об этапах своего творческого пути. Тот, кто в школьные годы никогда не выступал на публике и считался посредственным учеником, говорит все громче. Будучи почти на вершине славы, Макьюэн до сих пор хочет быть замеченным, услышанным и понятым правильно.

В пику тем, кто после прочтения «Цементного садика» (1978) и «Утешения странников» (1981) по привычке называет его Иэном Макабром, или «Повелителем зла в английской литературе», он утверждает, что ушел из экзистенциального пафоса в пафос исторический и социально-политический: «Или все мы умрем?» (1983) — так названа оратория об угрозе применения ядерного оружия, текст которой в 1983 году написал Макьюэн. Критики меняют картинку «гадкого мальчишки» на образ примерного семьянина, отстаивающего феминистские позиции, после публикации романа «Дитя во времени» (1987). И вновь Макьюэн недоволен: его, мол, интересует то, что ведет к непониманию, а еще его занимают, к примеру, физические концепции времени, эволюционная теория Дарвина и проблемы глобального потепления…

По-видимому, наш герой хочет, чтобы его услышали, но не желает быть анатомированным. Любопытно, но, по-видимому, здесь скрыта главная мысль Макьюэна, и эта мысль по-левинасовски этична: «другой» всегда больше, чем все понятия, накладываемые на него. И наша вина — в желании не просто упорядочить «другого», а свести его к формуле. «Подумайте только, что вы не меняетесь. Вот это и будет кошмар», — утверждает писатель.

Каждый, должно быть, думает: «Это я». Но самая страшная мысль для ребенка — мысль о том, что другие люди также существуют, дает основание нашей морали. Ты не можешь быть жесток к другому, потому что ты знаешь, каково это быть человеком, быть «я». Иными словами, жестокость — это своего рода изъян воображения.

Есть своя логика в «расчеловечивании» у Макьюэна. Вовсе не сартровская угроза поглощения себя другими и не голдингская власть бессознательной жестокости в человеке, а неспособность к выходу за пределы собственного «я», неспособность видеть «другого» определяет трагедию непонимания и природу насилия в романах писателя.

Все романы Макьюэна развивают магистральный сюжет трагической неспособности к эмпатии. Знаменитая сцена насилия из рассказа «По-домашнему» (1975) — свидетельство одержимости либидо. Отвратительное сладострастное убийство в финале «Утешения странников» не случайно дано глазами одурманенной наркотиками героини — она лишь фиксирует происходящее, но не может вмешаться. Ушедший в свою боль после потери ребенка герой романа «Дитя во времени» не видит жену, оказывается глух к столь отличному от его собственного, но оттого не менее пронзительному страданию женщины.

Оглушенное, «зацикленное» на себе «я», равнодушие в человеке становятся для Макьюэна опасным знаком сознания, потенциально дозволяющего всякое унижение, разрушающего судьбы. В более поздних романах тема сексуального насилия останется, но теперь, возникая скорее на периферии сюжета, она будет маркером бездушных персонажей. Это и аристократический насильник из «Искупления» (2001), который обрекает незаслуженно обвиненного Робби на позор, страдания и несчастье, это и Клайв, композитор «с именем» из романа «Амстердам» (1998), который становится случайным свидетелем нападения на женщину, но предпочитает вывесить в сознании неоновую надпись «Меня тут нет».

Макьюэн отнюдь не сосредоточен на сексуальных трактовках насилия. Уход в себя чреват непоправимыми ошибками, даже если это погружение в мир детства («Дитя во времени»), в литературные шаблоны («Искупление») или в уютную семейную идиллию («Суббота», 2005). К выходу за пределы изначального существования в эгоцентрическом вакууме способны немногие, ведь «рождение героя» всегда травматично.

При кажущейся простоте и формульности тезиса Макьюэн как настоящий художник никогда не повторяет фабульных решений. Так, «рождение» погрузившегося в глубокую депрессию героя из романа «Дитя во времени» связано с поразительным «феноменологическим удваиванием»: герой оказывается способен услышать мысли своей матери, которая приняла решение уберечь от аборта его, еще не родившегося. И тогда он обретает способность принять саму жизнь с ее неизбежной болью, ее радостями, надеждами на будущее (в романе это потеря ребенка и вторые роды жены). Одна из «катастрофических» сцен рисует героя, которого извлекают из потерпевшей аварию машины. Ситуация сознательно уподобляется рождению ребенка. К тому же сам Макьюэн в одном из интервью подчеркнул значение именно девяти месяцев романного действия.

Парадоксальное (ибо мы узнаем, что героиня скоро впадет в старческое беспамятство) «рождение» реальной Брайони Толлис из «Искупления» связано с тем, что она не желает прятаться в свой талант, в спасительное литературное искупление вины: на протяжении многих лет героиня пишет роман о своей сестре и ее возлюбленном. И вот спустя десятилетия писательница признает непоправимость своей детской ошибки. Так не сочувственное «вживание» в персонажей, исполняющих роль ее близких, не «авторский императив» личной воли, а воля к признанию травматического и неизбывного чужого опыта создает саму Брайони.

Не свойственный Макьюэну аллегоризм проглядывает в «Черных собаках» (1992) и «Невыносимой любви» (1997). Образ полумистических черных собак, якобы оставшихся от эсэсовцев, воплощает в одноименном романе квинтэссенцию зла, животного насилия, присущего природе человека. Ассоциации с нацизмом в романе не случайны. Рассказчик вспоминает, как когда-то побывал в сохранившем свидетельства страшного прошлого концентрационном лагере Майданек. Вместе с тестем он видит падение Берлинской стены и оказывается в опасной потасовке со скинхедами. Как не вспомнить здесь левинасовскую идею об «абсолютном отрицании другого как другого», лежащую в основе тоталитарного сознания?

Читайте так же:
Цементные растворы с добавлением спиртов

Черные собаки неожиданно возникнут и в целом ряде других, будто «бытовых» эпизодов, каждый раз выдвигая на первый план один и тот же сюжет: отрицание «другого» — это путь к насилию, уничтожению человеческого. Изменение рассказчика, в сущности, его «рождение как героя» маркируется началом и концом романа, где, конечно же, упомянуты «черные собаки». В начале возник образ маленькой племянницы рассказчика, жизнь которой непоправимо разрушается из-за насилия со стороны родителей. В финале романа этот не до конца осознанный мотив вины за неспособность к сочувствию и бездействие по отношению к родному человеку обернется активным вмешательством рассказчика в ситуацию совершенно чужих людей. Став случайным свидетелем отвратительной сцены с унижением ребенка, он не пожалеет себя, защитит ребенка, ибо теперь он способен к эмпатии.

Ребенок возникнет и в романе «Невыносимая любовь» — и вновь в той же роли: взывать к человечности, способности выходить за пределы своего эго. Роман начинается с запоминающейся катастрофической сцены: на фоне идиллического пейзажа несколько случайно оказавшихся в этом месте мужчин пытаются удержать взлетающий воздушный шар с десятилетним мальчиком в корзине. Только от усилий всех, кто тянет вниз, зависит спасение ребенка. Но вот кто-то отпустил руки, затем другой, третий — инстинкт самосохранения овладел всеми, кроме поднявшегося в воздух вместе с шаром молодого врача, который совершил героический, хотя и безумный поступок — мальчик удачно приземлился, а вот врач разбился.

Быть человеком, по Макьюэну, травматично. Ибо тогда ты ответственен за боль другого.

Идею о жестокости как изъяне воображения, неспособности увидеть в «другом» «я», страдающее, взыскующее понимания, Макьюэн продолжает самым любопытным образом: «И если возвратиться к роману как к форме, то именно здесь он проявляет себя во всем великолепии — роман дарует нам возможность понять мысли другого». Вот и оказывается, что макабрический сюжет Макьюэна — для читателя не что иное, как проверка на способность к эмпатии.

Говоря об экзистенции, о существовании каждого конкретного человека, Макьюэн часто пользуется словом «condition». Это ситуация, в которой находит себя его герой, ситуация, проявляющая экзистенциальную «ранимость» человека — его боль, ошибки, страх, вину, стыд, возникающие по каким-то для него прежде непонятным причинам. Так, истинной моралью, по Макьюэну, становится признание возможности «другого», чужого опыта, ставшего на мгновение понятным. Миссия романа, миссия литературы — донести это знание.

Не без иронии по поводу этой миссии, но и не без хрупкой надежды на возможность дара Макьюэн пишет роман «Суббота», в котором преступник не совершает насилия, расчувствовавшись от прочитанных ему поэтических строф. Невероятная, фантастическая, если не мелодраматическая перемена, однако, сначала находит физиологическое объяснение — весьма показательный поворот для Макьюэна. Поведение обреченного на смерть преступника с прогрессирующей болезнью мозга с научной точки зрения вполне предсказуемо: «Для разрушающегося сознания характерна утрата последовательности: больной переходит из одного эмоционального состояния в другое, начисто забывая о том, что говорил и делал минуту назад, и не понимая, как это выглядит со стороны».

Отзывы на книгу « Цементный сад »

В аннотации написано "Книга о том, что будет, если оставить детей одних. Навсегда"
Это неправда, граждане. Вспомните себя в том самом возрасте. Максимум, на что я была способна в 12-14 лет — это влезть в тайный мамин ящик и читать запрещённую литературу и припрятанные "взрослые" журналы. Или поставить три стула друг на друга и в панике от страха, что застанут, листать "Эммануэль".
Эта книга — что-то вроде Дня Непослушания, но дня непослушания искривлённого, сумеречного и пугающего. У Михалкова дети, которых оставили родители, объелись мороженым и сладостями, а потом устроили бардак и тарарам. Дети Макьюэна, пожалуй, уже шизофреники и начинающие социопаты. Развлечений и интересов у них нет, по умершим родителям они не тоскуют, а грязные тарелки и отбросы можно просто свалить в кучу и забыть о них. Всё равно ругать за беспорядок будет некому.
А может быть, это было описание душевного расстройства, некой формы самозащиты в стрессовой ситуации. Произошло несчастье, а ты просто продолжаешь жить дальше. Задвинув несчастье и его последствия в подвал, не обращая внимания на зловоние и неудобство, закрыл задвижку и просто живёшь. И ты не в силах что-то изменить, более того — не силах в этом кому-то признаться. Можно же просто жить дальше. Если не заходить в подвал.
Удивляет и пугает другое. Равнодушие. Это ведь город, нет? Не остров, не трущобы, не поместье в глуши, рядом живут обычные люди, дети ходят в школу. И никому нет дела. Нет ни социальных служб, ни родственников, ни друзей, ни сердобольных соседей.
Ну и что, сказал мне муж в ответ на мои пространные рассуждения. Ну и что, в новостях и пострашнее вещи показывают. Это каждый день происходит. Да ты и сама бы так сделала, если бы необходимость появилась.
Может быть, книга об этом? Да кто его знает, это вы у автора спросите.
Книга не вызвала у меня отвращения, но не вызвала и восторга. Это сокрушительный заряд равнодушия, это даже не страшно. Это бывает.
Не заходите в подвал.

Читайте так же:
Цемента м500 без песка

Шок! Настолько отвратительной, мерзкой, тошнотворной книги я еще не читала никогда!
Смерть отца, по которому, по-моему, никто особо и не горюет.
Смерть матери и ее "похороны".
И вот она — свободная взрослая жизнь! Можно не мыться неделями, не убираться, не готовить, не ходить в школу, тратить деньги по своему усмотрению. А результат? Вонь, полчища мух, гниющие продукты.
А самое главное: сами дети, у которых явно не все в порядке с головами.
Маленький мальчик, который мечтает стать девочкой и даже на улицу к друзьям ходит играть в юбочке.
Умненькая средняя девочка, которая видит и чувствует всю ненормальность происходящего, но тем не менее активно следует за старшими детьми.
Старшие брат с сестрой. Вот тут уж "без комментариев", как говорится! Семнадцать и пятнадцать лет — уже достаточный возраст для того, чтобы понимать, что такое смерть, принимать адекватные решения и в должной степени нести ответственность за младших. А вместо этого.
Может потому, что не принято и стыдно об этом говорить и писать, "Цементный сад" производит ужасающее впечатление.
Но вот ведь что интересно: сама книга не допускает того, чтобы ее бросили, не дочитав до конца. Очень хороший язык, малый объем — вот уже и последняя страница! Оторваться невозможно, а последствия. бррррррррр!
Советовать и рекомендовать никому не буду. Перечитывать тоже. А вот плохую оценку поставить не могу. Есть какая-то красота в этом редчайшем уродстве. Необъяснимо.

Черт возьми, как же страшно. Ты только задумайся о том, как страшно, просто невероятно страшно потерять родителей, когда тебе восемь, тринадцать, пятнадцать или семнадцать лет. Невыносимо страшно потерять родителей в любом возрасте. Но когда тебе не исполнилось еще и восемнадцати, осознание того, что ты остался без их поддержки, без их заботы, без их опыта, без их привычного присутствия в твоей жизни, может свести с ума, убить зачатки формирующейся личности и породить в душе только животный страх, пустоту, растерянность и безысходность.

И тогда, не осознавая своих поступков, а порой и самого себя, не видя перспектив и выхода из сложившейся ситуации, желая лишь забиться в норку и не попасть в лапы чужих, незнакомых, взрослых людей, ты будешь совершать ошибки — порой чудовищные — одну за другой. Тебе захочется отнести труп умершей матери в подвал, положить его в сундук и залить цементом, лишь бы никто не догадался о том, что ты и твои братья и сестры остались одни, лишь бы всеми способами избежать попадания в детский дом или приют для несовершеннолетних сирот.

Пережив смерть родителей, твой несозревший мозг раз за разом будет давать сбои. По твоей неокрепшей психике расползется глубокая, уродливая трещина, которая впоследствии может зарости и превратиться в рубец, в грубый дефект, а может так и будет зиять, как разверзшаяся адская бездна, на всю оставшуюся жизнь. Твои действия не будут отличаться мудростью, логичностью и последовательностью. Дни превратятся в бессмысленную череду разрозненных событий. Ты перепутаешь день с ночью, утро с вечером, все станет одним большим серым пятном. Ты неизменно будешь натыкаться на непреодолимые препятствия и трудности. Даже приготовление пищи, уборка в доме или посещение ванной комнаты покажется тебе невыполнимой задачей. А все потому, что ты всего лишь ребенок. Ребенок, потерявший родителей и не умеющий жить без них.

Кто-то скажет, что нужно быть стойким и мужественным. Кто-то будет утверждать, что жизнь продолжается. А кто-то просто назовет тебя безответственным ребенком или, и того хуже, сумасшедшим, умалишенным шизофреником, особенно, если узнает, что ты не мылся несколько недель, что в твоем доме поселилась ужасная вонь, по углам громоздятся мешки мусора, а по комнатам стаями летают мухи, что ты возжелал свою старшую сестру, а младшему братишке позволил переодеваться в девочку.

Но ты ведь всего лишь ребенок. Пойми, Джек, или Том, или Сью, или Джули, ты ребенок, у которого больше нет родителей и который пережил большой стресс. И это, черт возьми, многое объясняет. И то, как ты нацепил на себя маску безразличия и беспричинной веселости, и ту пассивность и отчужденность, и то равнодушие к своему внешнему виду, и то желание впасть в младенчество и одевать девчачью одежду, и то погружение в чтение книг, и даже то, как ты сделал вид, что ничего не произошло. Перенесенный стресс объясняет, что ребенок, у которого больше нет перед глазами примера для подражания, больше нет опоры и авторитета, будет, как слепой щенок, барахтаться в черной, затхлой, холодной воде нашей реальности до тех пор, пока сам не научится плавать или до тех пор, пока его не спасут, или до тех пор, пока не утонет. И поэтому пойми, Джек, или Том, или Сью, или Джули, или любой другой ребенок на планете Земля, ты не виноват в том, что тебя бросили в эту воду. Пока ты ребенок тебя учат плавать родители, но когда их нет, тебе придется учиться плавать и плыть дальше самому.

Такое ощущение, что я ничего не сказал об этой книге. Или же все-таки сказал? Кажется сказал.

голоса
Рейтинг статьи
Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector